Отмыть, а не снести. Как в Санкт-Петербурге спасают парадные, плитку, печи и витражи

В старых домах Петербурга до сих пор можно встретить вещи, которые пережили последние сто лет почти без изменений: метлахскую плитку, витражи, изразцовые печи, кованые детали, страховые таблички. Чаще всего они скрыты под слоями краски, пыли и случайных надписей, и со стороны кажется, что всё это уже невозможно привести в порядок без полноценной реставрации.

Но на практике выясняется, что часть таких элементов спасти довольно просто: аккуратно очистить поверхность, разобрать завалы, убрать граффити, вернуть на место утраченные детали. Этим и занимаются городские волонтёры — люди без большого бюджета, но со вниманием к среде, в которой они живут.

Краевед и автор книги «Осторожно отмыто» Ксения Сидорина рассказывает, как из интереса к архитектурным деталям выросло целое сообщество: люди регулярно выходят в парадные, чтобы приводить в порядок старые элементы. За несколько лет через эти инициативы прошло несколько тысяч человек, а сами работы — от очистки плитки до восстановления витражей — превратились из разовых акций в системную практику.

Как я начала замечать детали в старых домах

Моё увлечение архитектурой началось довольно рано. В школьные годы мы с родителями снимали дом рядом с усадебным парком, где стояли разрушенные дореволюционные здания. Эти руины меня тогда сильно зацепили. В подростковом возрасте такие вещи воспринимаются очень остро: сгоревшие усадьбы, заброшенные дома — в них есть ощущение какой-то недосказанности. Хочется понять, что с ними произошло и почему они оказались в таком состоянии.

После школы я поступила на кафедру, связанную с музейным делом и охраной памятников: мне казалось, что это прямой путь к работе с историческими зданиями. Но на практике обучение оказалось довольно теоретическим. В какой-то момент я даже думала перейти на юридический факультет, чтобы заниматься вопросами сохранения наследия через законы, но в итоге не стала этого делать. К теме архитектуры я вернулась позже, уже с другой стороны.

Переломный момент случился в 2019 году, во время поездки в Одессу. Я ездила туда с детства, и для меня этот город долгое время состоял из очень простых вещей: еды, моря, привычных маршрутов. Я никогда не воспринимала его через архитектуру. Но в ту поездку всё как будто переключилось: я начала обращать внимание на дверные ручки, витражи, старые двери, плитку — на вещи, мимо которых раньше просто проходила не замечая.

Именно тогда я поняла, что меня интересует не архитектура в целом, а детали. Про здания пишут и говорят многие, а вот про отдельные элементы — гораздо меньше, хотя именно они во многом формируют ощущение пространства. Я выбрала для себя плитку. Не потому, что это самая важная часть интерьера, а потому, что она часто остаётся без внимания, хотя визуально очень сильная. На плитку смотришь — и сразу возникают вопросы: откуда она, как её делали, почему она именно такая.

Так постепенно внимание к деталям стало основой всего, что я делаю.

«Гога»: как одна печь стала началом

Когда я начала заниматься плиткой и в целом внимательнее смотреть на детали в старых домах, то довольно быстро столкнулась с типичной реакцией людей на старый фонд: очень многие видят, что всё в плохом состоянии — грязное, закрашенное, разрушенное — и много об этом говорят, но дальше разговоров дело обычно не идёт.

Меня это раздражало. Потому что в какой-то момент становится очевидно: не всё требует сложной реставрации, денег и согласований — часть проблем можно решить довольно простыми действиями. Иногда достаточно просто взять и сделать.

Одна из таких историй случилась, когда мы с друзьями оказались в очередной парадной и там увидели дореволюционную печь, на которой баллончиком было написано: «Гога». Эта печь уже какое-то время гуляла по соцсетям: её фотографировали, обсуждали, возмущались тем, что вандалы испортили вещь. Но надпись при этом никуда не исчезала.

Мы тогда решили, что её можно просто отмыть. Краска из баллончика на гладкой керамике — несложная задача. Это не годы реставрации, а буквально несколько минут аккуратной работы.

Я написала в сети, что мы собираемся прийти и очистить печь, и предложила присоединиться тем, кто хочет не обсуждать, а делать. Мы не рассчитывали, что на одну печь соберётся несколько десятков человек.

Когда мы пришли в назначенный день, надпись оказалась частично стёрта: кто-то сделал это раньше — скорее всего, после моих постов. Это был важный момент: стало понятно, что даже простое действие может запустить цепочку — кто-то увидел, что так можно, и сделал сам. В итоге мы разделились: часть людей осталась доделывать печь, а остальные пошли в соседние дома. Потому что довольно быстро выяснилось, что подобных объектов вокруг очень много, и в большинстве случаев с ними можно работать.

В тот день это перестало быть разовой историей. Появилось ощущение, что такое можно делать регулярно: не один объект, а сразу несколько, не один раз, а системно.

В одной из таких парадных я познакомилась с девушкой Ксенией, которая работала в «Газпром нефти». У компании есть программа поддержки инициатив сотрудников, и Ксения пришла не просто поучаствовать, а посмотреть, можно ли эту работу поддержать на уровне компании. В итоге мы вместе составили план на год вперёд: двенадцать домов, по одному в месяц.

Через эту программу удалось получить первый бюджет на расходные материалы и организацию работ. Появились не только ресурсы, но и обязательства: стало важно не просто выйти на объект, а довести его до результата и отчитаться.

С этого момента работа стала более структурированной: появились регулярные акции, постоянные участники, люди, которые приходили снова и снова. Постепенно сложилось сообщество: кто-то приходил один раз, кто-то оставался надолго, и у всех появлялось ощущение, что они участвуют в общем деле.

Со временем мы поняли, что речь уже не только про уборку. Часть задач выходила за рамки простой очистки: где-то нужно было аккуратно восстановить элементы, где-то — привлечь специалистов. Но базовый принцип сохранялся: восстановление многих вещей в старом фонде не предполагает сложных навыков, зато требует внимательности и понимания, с чем ты работаешь.

Например, с керамикой важно знать, что можно делать, а что нельзя. Мы искали специалиста по электрике — и он нашёлся сам: пришёл человек, который в обычной жизни руководит технадзором в крупной строительной компании, а нам теперь помогает по мере необходимости. Так в команде появляются и другие участники с определённым опытом, которые готовы включаться в конкретные задачи.

За всё время через наши акции прошло несколько тысяч человек: тех, кто приходил, что-то делал, потом возвращался или шёл дальше. Постепенно это перестало быть разрозненными выходами и превратилось в устойчивую практику, вокруг которой продолжает расти сообщество.

Что именно мы делаем

Когда мы начали трудиться регулярно, стало понятно, что в старых домах почти всегда есть с чем поработать. Это не абстрактное «наследие», а вполне конкретные вещи: плитка, печи, витражи, деревянные панели, двери, мелкие декоративные элементы. Чаще всего они просто скрыты под слоями краски и грязи или завалены мусором.

Один из типичных сценариев — расчистка печей. Например, в одном доме на 8-й Советской улице мы очищали дореволюционную печь, на которой было семь или восемь слоёв краски. Такие объекты не получается сделать за один выход — они требуют времени. Мы могли несколько раз приходить и потом ещё возвращаться месяцами, чтобы довести работу до состояния, когда станет видна исходная поверхность.

Похожая история и с витражами. На 10-й Советской улице мы работали с витражом, который был закрашен и частично повреждён. Сначала его надо очистить, чтобы понять, насколько витраж вообще сохранился, а дальше уже решать, что получится восстановить. В некоторых случаях удаётся не просто отмыть, а фактически вернуть элемент в рабочее состояние.

Иногда работы начинаются с самого базового — освобождения места. В одной из парадных мы вытаскивали мусор из деревянных панелей, и это уже меняло восприятие. Когда убираешь накопившиеся за годы вещи, становится видна исходная структура пространства.

Есть объекты, где получается сделать больше. Например, в доме на Рузовской улице мы не только очистили плитку и камин от краски, но и дополнительно занялись витражом: его пересобрали студенты Художественной академии Штиглица, по сути, за стоимость новых стёкол. Через год жители дома сами собрали деньги и восстановили остальные витражи. То есть наша работа в парадной запустила процесс, который продолжился уже без нас.

Иногда в процессе появляются неожиданные вещи, люди, обстоятельства. Например, в одном из домов на Васильевском острове мы познакомились с потомками Николая Римского-Корсакова — они показывали семейные архивы, рассказывали про дом, угощали. Бывает, что работа с парадной превращается в способ узнать историю места от людей, которые с ним связаны.

Случаются и редкие находки. Например, нам удалось обнаружить мозаику, сделанную по эскизу Фёдора Шехтеля. В Петербурге не сохранилось построек этого архитектора, и эта мозаика — фактически единственное свидетельство его работы в городе. По всей видимости, это был пробный вариант мозаики особняка Рябушинского в Москве.

Есть и проекты, где появляется пространство для интерпретации. В доме на улице Марата мы восстанавливали витраж при поддержке ребят из Pita’s: они продавали фалафель и переводили часть прибыли на реставрацию. В результате на витраже появилась небольшая пасхалка в виде фалафеля на дне пруда. Это не буквальная реконструкция, а аккуратное дополнение, которое вписывается в общий рисунок.

При этом важно, что не все работы возможно довести до конца быстро. Некоторые объекты требуют возвращаться снова и снова: где-то не хватает времени, где-то — ресурсов, может быть просто физически сложно сделать всё за несколько часов. Но даже частичные изменения уже влияют на то, как воспринимается пространство.

Что происходит, когда в парадной появляются волонтёры

Работа с парадными — это не только про плитку, печи и витражи. Это всегда про контакт с обитателями дома. И чаще всего первая реакция на любые изменения — не радость, а настороженность или сопротивление.

Если прийти заранее и попытаться согласовать работу со всеми жителями, процесс почти сразу останавливается: в каждом доме найдётся кто-то, кто будет против — по разным причинам. Поэтому чаще всего мы начинаем работать, а уже в процессе объясняем, что именно происходит.

Конечно, может показаться странным, когда в твою парадную приходят незнакомые люди и начинают что-то мыть, чистить, разбирать. У жителей возникает логичный вопрос: «Зачем?» Часто они воспринимают происходящее как попытку заработать или что-то, за что потом выставят счёт им.

Надо учитывать и контекст. В центре Петербурга до сих пор много коммунальных квартир, и у людей достаточно проблем в собственном жилище. Парадная далеко не всегда попадает в зону их внимания. Поэтому реакция «нам это не нужно» — довольно частая.

Бывают и жёсткие ситуации. Однажды во время работ к нам подошёл мужчина в состоянии сильного алкогольного опьянения и начал агрессивно себя вести. В конце концов он толкнул меня в стену, потому что считал, что сделал бы работу лучше, хотя сам ничем таким не занимался. В другом доме возник конфликт, который в итоге вынудил полностью остановить процесс. Ребята приехали посмотреть витраж и оценить объём работ. Вошли, начали ставить лестницу — и одна из жительниц сразу стала угрожать им вызовом полиции. Сначала она предполагала, что витраж хотят украсть, потом — что его собираются «слишком хорошо» восстановить. Её тревожило, что в доме есть хостел, и если парадная станет лучше, у него будет больше клиентов — а она этого не хочет. В итоге от работ пришлось отказаться.

Такие ситуации — не редкость. В них сложно увидеть логику, но они показывают, что любое вмешательство в общее пространство — это не только про физическую работу и результат, но и про разные ожидания и страхи людей.

Со временем реакция жильцов часто меняется. Когда они понимают, что никто не собирается ничего продавать или навязывать, а изменения происходят буквально на глазах, появляется другая обратная связь: люди начинают благодарить, угощать чаем, показывать квартиры, рассказывать истории.

В доме на Рузовской улице, например, жители сначала просто наблюдали за работой над витражом, а потом настолько включились, что сами собрали деньги на восстановление остальных витражей. В других местах нас приглашали в гости, делились сведениями из семейного архива, рассказывали про прошлое дома.

В любом доме нам встречаются и сторонники, и противники. С людьми приходится работать параллельно с реставрацией. Это такая же часть процесса, как очистка плитки или разбор завалов.

Как образовалось городское волонтёрское сообщество

Со временем разовые выходы в парадные превратились в устойчивую практику, вокруг которой начало складываться сообщество. Люди приходили по-разному: кто-то участвовал один раз из интереса, кто-то возвращался снова, кто-то приводил друзей. В итоге через эти акции прошло, по разным оценкам, две-три тысячи человек — те, кто хотя бы раз пришёл, что-то почистил, помыл, помог и пошёл дальше.

Постепенно сформировалось ядро коллектива: люди, которые участвуют регулярно и готовы брать больше ответственности. За счёт этого стало возможным делать не только простые работы, но и более сложные: планировать объекты заранее, возвращаться к ним несколько раз, доводить до результата.

Нам было важно с самого начала выстроить формат так, чтобы не перегружать участников. Работа с архитектурным наследием — это не только физическая нагрузка, но и эмоционально сложная тема. Бывают, например, ситуации, когда дом, в который вложили много времени и сил, позже сносят или радикально переделывают. Такие истории сильно выбивают из колеи, и после них люди часто не хотят возвращаться к подобной деятельности.

Поэтому мы стараемся делать участие максимально посильным. Обычно работаем короткими сменами продолжительностью около двух часов. Человек приходит, выполняет конкретную задачу, а потом может уйти или остаться ещё на одну смену. Это позволяет не превращать помощь в тяжёлую обязанность и не выгорать.

Со временем к таким акциям начали подключаться компании. Они рассматривают такое волонтёрство как способ организовать досуг для сотрудников — неформальный и с ощутимым результатом. Как правило, они помогают с расходными материалами и приходят на несколько выходов, но редко доводят объекты до конца: даже несколько часов такой работы — уже довольно тяжело физически. В итоге задачу всё равно завершает основная команда, которая возвращается на объект снова и снова. Но такие подключения всё равно приносят пользу: дают ресурсы и показывают людям, как выглядит работа с наследием в реальности — не как абстрактная идея, а как конкретные действия, посильные для всех.

Параллельно начали появляться и другие инициативы: например, Фестиваль краеведения и различные городские проекты, которые выросли из той же среды. Сам формат — регулярные небольшие работы в старом фонде — со временем начали повторять в других местах. Он оказался довольно понятным: не сложная реставрация, а посильное участие в поддержании городской среды.

В итоге проект складывается не только из объектов, которые удалось привести в порядок, но и из сообщества людей, которые по-другому начинают смотреть на свои дома: замечать детали, понимать, как с ними можно работать, а иногда продолжать такую работу уже самостоятельно.

Как восстановление парадных повлияло на мою жизнь

Интерес к старым домам у меня появился не на пустом месте: мама по образованию реставратор, и в детстве связанное с её профессией постоянно было рядом — мы ездили на блошиные рынки, подбирали старую мебель, что-то тащили домой и пытались привести в порядок. В двухтысячные люди массово избавлялись от старых вещей после ремонтов, а для нас это был способ буквально собрать кусочки прошлого и попробовать с ними что-то сделать. В этом смысле для меня мало что изменилось: дома до сих пор много предметов, которые требуют внимания, так что это скорее привычная среда.

Работая в парадных, мы со временем убедились, что на месте можно сделать не всё. Появились задачи, которые невозможно решить сразу: какие-то элементы нужно снимать и разбирать, очищать, восстанавливать в более контролируемых условиях. Так появилась идея мастерской. Долгое время она просто не была нужна — всё происходило прямо в домах. Но в какой-то момент накопилось достаточно объектов и материалов, чтобы стало очевидно: без отдельного пространства дальше двигаться сложно. Мы сняли помещение, куда можно привозить детали, работать с ними и хранить всё необходимое.

Параллельно возник вопрос, можно ли часть работы перевести в коммерческий формат. До этого наша деятельность была скорее убыточной: мы тратили время, силы, покупали расходники на собственные деньги. Но формировался другой ресурс — социальный капитал: благодаря нашей работе о нас узнавали, появлялись новые контакты, предложения, возможности.

После того как появилась мастерская, мы смогли брать заказы, например на реставрацию дверей или отдельных элементов интерьера. Это попытка сделать так, чтобы работа с наследием могла хотя бы частично себя поддерживать.

Отдельная история — мой собственный дом. Со временем я начала больше интересоваться исторической недвижимостью не только в городе, но и за его пределами. Так появился проект, связанный с подобными домами, и в итоге я сама купила дом в Архангельской области.

Это место сильно отличается от города. Там деревянная архитектура, старообрядческие храмы, другая логика пространства. Один из храмов, который я увидела, — XVIII века, с утраченной геометрией, частично разрушенный, но всё ещё действующий. В нём до сих пор проходят службы, хотя здание находится в очень сложном состоянии.

Полноценная реставрация таких объектов требует огромных ресурсов: речь идёт о десятках миллионов рублей и сложной документации. Это не те задачи, которые можно решить своими силами. Поэтому приходится выбирать более реалистичные цели. Например, сейчас одна из задач — составить списки икон, украденных из храма в 2014 году. Сохранились их фотографии, есть люди, которые помнят, как всё выглядело. Это небольшой шаг по сравнению с полной реставрацией, но тоже работа с сохранением наследия.

В итоге всё складывается в одну линию: от интереса к отдельным деталям в парадных — к попытке работать с более крупными объектами и задачами. Масштаб меняется, но основа остаётся: понять, с чем имеешь дело, а потом найти, что можно сделать в текущих условиях.

С чего начать, если вы хотите работать с историческим наследием

Если появляется желание что-то делать с историческим домом, важно заранее понимать, что реакция окружающих не всегда будет дружелюбной. Непонимание со стороны жителей, недоверие, агрессия — довольно типичные первые реакции. С подобным рано или поздно придётся столкнуться, и лучше принять это сразу, чтобы не остановиться после первого конфликта.

Важно не начинать вслепую. Старому фонду легко навредить, если не понимать, с чем ты работаешь. Поэтому сначала нужно разобраться в теме, пусть даже очень узкой. Это может быть что угодно: дореволюционные печи, метлахская плитка, витражи, страховые таблички. Придётся разобраться, как всё устроено, научиться отличать один материал от другого, понять, какие действия допустимы, а чего делать категорически нельзя. Без этого любая попытка «помочь» может дать обратный эффект.

Постепенно развивается насмотренность — умение замечать детали в повседневной среде. Когда начинаешь обращать на это внимание, понимаешь, что в большинстве домов есть элементы, с которыми можно работать.

Следующий шаг — найти людей. В одиночку такие истории почти никогда не работают. Нужны те, кто готов включиться, подсказать или просто прийти на несколько часов и помочь. Это могут быть знакомые, соседи, коллеги или те, кто интересуется темой так же, как ты.

И только после того, как вы морально подготовились, погрузились в тему и собрали команду, имеет смысл переходить к действиям. Начинать лучше с небольших задач, которые можно в короткий срок довести до результата. Не с глобальной реставрации, а с понятных и посильных вещей. Постепенно накапливается опыт, появляются уверенность и понимание, что можно делать дальше.

Работа со старым фондом редко выглядит как быстрый процесс с окончательным результатом. Чаще это серия небольших шагов, которые постепенно меняют пространство. В какой-то момент становится видно, что даже простые действия вроде очистки плитки или витража могут повлиять на то, как люди воспринимают свой дом и относятся к нему.

Фотографии: Ксения Сидорина